Optimus Template

Моя мама в шутку называла меня «Мессалиной».

1. Первый поцелуй.

Мы с мамой отдыхали в Одессе и жили в квартире ее брата, уехавшего на гастроли. В конце лета мне должно было исполниться пятнадцать. Я закончила восьмой класс республиканской художественной школы, в которую попала благодаря счастливому стечению обстоятельств. Первоначально
меня планировали пристроить в электромеханический техникум. Моя успеваемость не позволяла родителям мечтать о чем-то большем, а там были знакомства. Уже к середине седьмого класса мне грозили двойки в четверти, к тому же у многих преподавателей, не без оснований, я вызывала откровенную ненависть. Надо отметить, к лояльно настроенным, принадлежала математичка. Мама предприняла срочные меры, «навела мосты» и умудрилась посреди учебного года, без каких – либо оснований, перевести меня в престижную школу. Только сказала: «Лена, умоляю тебя, учись!». Ее подвиг произвел должное впечатление и я честно взялась за учебу. В конце зимы, к нам домой пришел руководитель изостудии. После неудавшихся маминых попыток дать дочери музыкальное образование меня туда отвели, «чтобы не болталась на улице». Я без особого восторга посещала занятия, но дела с рисованием обстояли значительно лучше, чем с музыкой. Из–за кровоизлияния в глаза преподаватель студии временно ослеп и пришел убедить родителей продолжить мое художественное образование. Хотя в студии царила атмосфера мелкой тирании, толком ничему не учили, за инакомыслие изгоняли, а уборка помещения была одним из основных занятий, приход Наума Осиповича стал переломным моментом в моей судьбе. Перспектива учебы в электромеханическом техникуме меня настолько не устраивала, что я уже начинала подумывать: «А не податься ли в проститутки?» Понятно, в тринадцать лет специфика этой профессии мне была мало знакома, но пугала меньше чем сбор радиолеталей на конвейере. Следующей счастливой случайностью стала мамина встреча на улице со своей довоенной приятельницей по курсам иностранных языков. Елена Григорьевна преподавала черчение в республиканской худшколе и узнав от мамы о художественных способностях ее дочери, приняла самое деятельное участие в моей будущей судьбе.
Один из лучших преподавателей школы взялся подготовить меня по специальности, к вступительным экзаменам в восьмой класс, основной набор был в пятый. Поступление планировалось на следующий год. В этом же предполагалась «проба», которая удалась! Оценки по специальности были не блестящими, но выручили пятерки по общеобразовательным! Я исполнила мамину просьбу, и в новой школе старательно училась. Таким образом мне счастливо удалось избежать, как заводского конвейера, так и панели.
В то время художественная школа занимала часть третьего этажа в здании киевского худинститута, построенного на рубеже веков для духовной семинарии. С тех времен сохранились парты, за которыми мы сидели во время занятий по общеобразовательным дисциплинам - огромные, на четырех человек. Они стояли посреди большого, с высоченным потолком класса в окружении мольбертов для рисунка и живописи. Учеников, в классе, было вдвое меньше чем в обычных школах. Нас готовили для поступления в вуз. И помещение, и сам учебный процесс, и будущая профессия вселяли уверенность в своей избранности. Страх быть исключенной за неуспеваемость или другие подвиги, и опять слиться с серой массой учащихся обычных школ, был очень обоснован.
В Одессе до этого я была в раннем детстве. Мама показала мне дом, где прежде жил дядя, но я его не узнала, хотя четко помнила: пристройку во дворе, деревянные, позеленевшие от времени ступени крыльца, старушку и ее кошку с котятами. Еще помнила огромное дерево, под которым сидела, и окно высоко – высоко, из которого меня зовут ужинать… Дом оказался двухэтажным. Еще я помнила дядину собаку Мэгги. Она была тогда единственным в Одессе эрдель–терьером. Ей суждено было прожить долгую жизнь, так и оставшись старой девой. Помню, как на пляже мама уложила меня спать, а мои трусы повесила сушиться… и их украли. По дороге домой я, сгорая от стыда, прижимала к ногам короткое платье из бледно – розового шелка в белых цветочках каштана. Я боготворила мужчин в морской форме, и мысль о том, что кто-то из них заметит мой позор, сводила с ума. Но делиться своими страхами с мамой я не считала нужным.
С наступлением юности наши с ней взаимоотношения стали усложняться. Меня крайне раздражал ее повышенный интерес к моему взрослению. Ее же - мое упорное нежелание хоть чем-то с ней делиться. Как ей хотелось, мудрым советом, уберечь неопытную девчонку от возможных ошибок, поддержать и направить. Все тщетно! На роль Наташи Ростовой я никак не тянула.
В восьмилетнем возрасте я уже видела в этой роли своего старшего брата. Будучи на первом курсе института, он по-секрету рассказал маме о своем первом увлечении. В страшную тайну она тут же посвятила отца, а тот не упустил возможности дать волю своему незаурядному остроумию. Бабушка, его родительница, с удовольствием к нему подключилась. Мама создавала видимость нейтралитета, хотя считала первоочередной задачей спасение сына от раннего брака с нежелательной кандидатурой. Брат безропотно терпел издевательства, а я училась на чужих ошибках. Немудрено, что в наших с ней отношениях преобладало явное и скрытое недоверие.
Кто-то нам посоветовал съездить на Каролину – Бугас, место в те времена мало популярное. Добираться туда нужно было поездом.
Я увидела его с приятелем стоящими на ступеньках вокзала. Одежда молодых людей выделяла их из толпы сограждан, носивших тогда рубища довоенного покроя. Мне запали в душу его правильные черты лица с русым ежиком волос и тонким золотом модной оправы очков. Очевидная невозможность знакомства и присутствие мамы, роднили меня с сироткой из святочного рассказа. Понравившийся мне молодой человек был так же недосягаем, как и рождественская елка для бедной дитяти.
Мы прошли к кассам, купили билеты и разыскали нужную платформу. Нашему взору откылось дивное зрелище - цепочку деревянных, обесцвеченных временем и непогодой вагонов, возглавляло закопченное чудище. Паровоз, несомненно, был ветераном гражданской и отечественной войн. Мы забрались в вагон и вскоре раздался пронзительный свист, а за грязными стеклами медленно пополз покидаемый нами город. Состав лихорадочно затрясло и пейзаж за окном стало периодически заволакивать клочьями черного дыма.
Мы С мамой мы заняли боковые сидения, а в отделении напротив я неожиданно увидела прекрасного незнакомца со ступенек вокзала. Сердце скорее остановилось, чем бешено застучало. Ни о чем не подозревавший молодой человек оживленно болтал с приятелем и молодой, мало привлекательной женщиной. Я, вся обратившись в слух, с отсутствующим видом уставилась в окно, а мама вскоре подсела к веселой компании. Я догадалась, что ее интересует место, куда мы едем. Она довольно долго беседовала с нашими случайными попутчиками. Я же, из-за лязга и скрежета не была в состоянии что – либо расслышать, продолжая демонстрировать безразличие к происходящему. Необходимо было усыпить мамину бдительность, полностью отдав инициативу в ее руки. Когда же она наконец вернулась на свое место, и стала возбужденно пересказывать содержание услышанного, я добавила к безразличному выражению лица легкую скептическую улыбку. Новости были ошеломляющими. Наши соседи тоже ехали на Каролину – Бугас и пригласили нас к себе на дачу. Женщину звали Олей. Она отдыхала одна, в доме своих друзей. С молодыми людьми познакомилась недавно. Они, опоздав на одесский поезд, попросились к ней на ночевку, а теперь уже вместе ехали отдыхать на более долгий срок. Ребята жили в Одессе, вместе учились в английской спецшколе, а теперь, окончив институты: Леня - политехнический, а Жорж – Ин.яз, вместе проводили отпуск перед началом праведных трудов. Судя по их рассказам место, куда мы ехали, было уникальным. Каролиной – Бугас называлась коса, разделяющая море и Днестровский лиман. Это были километры изумительных, не тронутых цивилизацией песчаных пляжей. Только, недавно построенный, небольшой дачный поселок посредине косы, говорил о присутствии человека. Я, выслушав мамин рассказ, вяло согласилась с предложением остаться на пару дней.
Прекрасной иллюстрацией равенства граждан в Стране Советов служили дачные поселки. Организации выделялся негодный для сельхозработ надел земли. Его честно делили на равные части и бесплатно раздавали сотрудникам. На всей территории необъятной Родины размеры участка, как и площадь предполагаемого строения, подлежали жесткому лимиту. Неудивительно, что представший перед нами поселок, да еще построенный посреди пустыни, было трудно назвать живописным. Вокруг домишек, чуть больше собачьей конуры, в песчаных воронках торчали кустики винограда. Ребята спали ночью на свежем воздухе, и для нас с мамой место в доме нашлось.
Пока они с Олей занимались обедом, меня с «мальчишками» отправили на море. Широченная лента безлюдного берега уходила к горизонту. Слепил выбеленный солнцем песок. За девственным пляжем начинались невысокие дюны. Ветер с моря гнал по ним маленькие песчаные вихри, лохматил полусухую траву. Невероятно прозрачная вода искрилась на солнце.
Мне было весело легко и беззаботно. Ребята шутили, смеялись. Я не все догоняла, но не смущалась, мне было привычно со старшими. Меня, сколько себя помню, подкидывали старшему брату, и он с товарищами водил меня в кино, катал на санках, а лет с десяти меня на вечеринках учили танцевать. Так что я чувствовала себя в своей тарелке и млела от счастья.
После обеда мы с Леней сидели на скамейке, под домом. В комнате, за распахнутым над нашими головами окном, отдыхала мама, понятно, обратившись в слух. Разговор в основном кружился вокруг современной западноевропейской литературы.
Была хрущевская оттепель, пошел трещинами «железный занавес», стали появляться переводы авторов, которых можно было представлять как обличителей буржуазной морали. Мне было нелегко поддерживать беседу, так как я совсем недавно вышла из возраста читателей «Отверженных» и «Детей капитана Гранта». Мои познания ограничивались прочитанными втихаря книгами Ремарка и Олдингтона. В их романах, по мнению родителей, присутствовали так называемые «эротические сцены», не позволительные для чтения в моем нежном возрасте.
Мы довольно долго сидели под окном. От Лени я впервые услышала о Кафке и Джойсе, Экзюпери и Марселе Прусте. Он бредил «Поисками утраченного времени». Два тома! Не каждому по плечу! Я думаю и мамочка, за окном, узнала для себя много нового и интересного.
Леня предложил пройтись по берегу лимана, которого я еще не видела. Нам разрешили. Мы долго шли по твердой кромке песка у воды, не прекращая болтать о смешном и серьезном. Потом сели отдохнуть в тени деревца.
Оборвав фразу на полуслове, он обнял меня и поцеловал в губы. Дядька Черномор, появившийся из мелководья лимана, поразил бы меньше. Из - за высокого роста я выглядела значительно старше своих лет. Теперь выяснилось, что мне нет и пятнадцати, а такого со мной еще не случалось. Его поцелуи были с привкусом моря, а с гладкой загорелой кожи сыпались песчинки. У меня отчаянно колотилось сердце, в ушах стучало, а мир становился другим, еще прекрасней…
На закате мы с мальчишками пошли купить рыбы и крабов у возвратившихся с лова рыбаков. К ночи планировалось разжечь костер на берегу лимана и варить уху. Поужинав и насидевшись у огня, ребята предложили искупаться. Вода была теплой и неподвижной, безлунная ночь непроглядной. В кромешной тьме я не могла разглядеть Лениного лица, а только чувствовала нежность обнимающих меня рук и вкус поцелуев. Казалось, что пламя костра и сидящие рядом с ним мама и Оля были,
далеко – далеко.
Наутро я с этюдником отправилась увековечить место, где впервые поцеловалась с мужчиной. Этот деревянный ящик с красками мне будет суждено таскать за собой всю жизнь. Но больше в голову никогда не придет рисовать что – нибудь связанное с интимными переживаниями. На картонке, с прилипшими к маслянной краске песчинками, останутся деревце дикой оливы, брошенная им тень, белый песок и синяя даль лимана, нарисованные еще неумелой рукой.
После завтрака меня с молодыми людьми отпустили на море. Мы довольно долго шли по кромке прибоя, пока не добрались до крошечного песчаного островка недалеко от берега. До него можно было дойти в брод. Жорж остался загорать в дюнах. А мы на этом игрушечном островке, наверно потеряли счет времени и отсутствовали значительно дольше, чем предполагала мама. Я была встречена грозным шипением. Повода затевать скандал при посторонних не было, но мамино женское чутье заподозрило что -то неладное.
После обеда состоялось коллективное катанье на лодке по лиману. Жорж греб. А за мной и Леней, сидящими на корме, внимательнейше наблюдала мама. Я взяла с собой этюдник и по возвращении отправилась искать достойный кисти мотив. Увековечив закат над косой, я уже складывала этюдник, когда увидела крупную мамину фигуру в развевающемся платье. Она неслась к берегу лимана. Неистовая целеустремленность ее движений озадачивала и даже пугала. Мне пришлось несколько раз ее окликнуть, прежде чем она меня услышала. Мама остановилась, удивленно на меня посмотрела, а подойдя, сказала, что забыла забрать из моего этюдника часы, которые туда положила во время катанья на лодке. Ее неистовый кросс как - то не вязался с вялой радостью при виде часов. Я начала догадываться, что часы были только предлогом. Несомненно, о моем тайном свидании с коварным интеллектуалом маме нашептала ее мелодраматическая фантазия. По ее рассчетам, живописные студии были лишь дешевой уловкой. Уверенная в своей уникальной проницательности, она была полна решимости обличить и призвать к ответу самоуверенного мерзавца. Реальность явно противоречила ее тонким рассчетам. Как могло так случиться? По дороге в поселок родительница была рассеянна. А меня переполняло злорадство.
На следующий день с нас уже не спускали глаз. После обеда мы с мамой уезжали в Одессу. Леня рассказал мне о существовании почты «до востребования», и обещал писать на Главпочтамт. За неимением паспорта, письма я могла получать по ученическому билету.
И так, с сердцем переполненным болью разлуки и этюдником в руке я неожиданно вошла в мир взрослых с самой лучшей его стороны. Потому что, переступив его порог открыла для себя чувство, в котором духовное и телесное были неразделимы.
Девятый класс оставил по себе невеселые воспоминания. Предала закадычная подруга, свалив свою вину на меня. Девчонки из класса, поверив ей, объявили мне бойкот. Все было так неожиданно, что только проведя дотошное расследование, я поняла в чем дело. Выяснять с коллективом отношения я не стала, и просто перестала замечать своих соучениц. Общалась только с Людой, подружкой по обычной школе, жившей по соседству. У нее, в страхе обысков, я прятала Ленины письма, ими и жила. Хотя хорошо понимала, что принцу в стране победившего социализма пе дано иметь «Алых парусов». Но Господи, как хотелось сбежать от серых будней, родителей, школы.

Леня просил в своих письмах помнить нашу любовь, рассказывал об ужасах поездок в харьковских трамваях. Писал, что выучил наизусть «Евгения Онегина».
Для выпускника политехнического института - поступок беспрецедентный. Надо признать, что поэзия Александра Сергеевича не пробуждала во мне должного восторга, и я так и не удосужилась прочитать этот роман в стихах. Но Ленина любовь к поэзии классика вызвала во мне глубокое уважение. Мне абсолютно не импонировали персонажи наподобие Наташи Ростовой или Татьяны Лариной. Сильно раздражала нарочитая наивность и простодушие юных представительниц патриархального дворянства. Эти воспетые классиками черты характера удивительным образом подходили для коммунистической морали. Переодев таких прелестниц из кринолинов в комбинезоны, и проведя соответствующую переподготовку, можно было смело их засылать на новостройки пятилетки. В письменную полемику с возлюбленным я не вступала, но с барышней, чертящей «…на затуманеннм стекле заветный вензель…» не хотела иметь ничего общего.
Люда хранила Ленины письма в захламленном коридоре своей коммуналки, за этажеркой. Они пропали во время ремонта, в ее отсутствие.
Мы договорились встретиться летом у моей тетки в Кременце. Но в мае Леня перестал мне писать. Свою поездку я не отменила. Старинный городок был окружен очень живописными холмами. Я много рисовала, исходила все в округе, ездила в Почаев. Кроме несостоявшейся встречи, все было прекрасно. Не забыв о своей, уже безответной любви, я впервые смогла, переключившись на живопись, унять боль потери.
Впереди меня ожидало много ярких чувств и сердечных привязанностей, но все это будет принадлежать реальности. А три дня «короткого, знойного и блаженного лета» навсегда останутся в другом, недостижимом мире.

Елена Александровна Марчук. 19.11.2009.