|
Елена Александровна Марчук. 06.08.08
Из цикла рассказов «Моя мама в шутку называла меня «Мессалиной».
Толя.
У него была странная фамилия – Катернога. Моя мама, знавшая его отца по работе в Академии Архитектуры, связывала столь странное сочетание французского «quatre» со славянским «нога» с оставшимся в наших краях каким-нибудь солдатом из армии Наполеона. В художественной школе мы с Толей учились в одном классе. У него были черные, вьющиеся волосы, белая, гладкая кожа и темно–карие глаза. Он был веселым, с лукавой улыбкой, острым на язык. Водил дружбу с дворовой шпаной, играл с ними в футбол и питал слабость к бродячим котам. Как-то принес одного в школу - матерого, темно-серого, и довольно ручного. Он все уроки просидел у меня на коленях.
К десятому классу большинство наших мальчишек крепко подросли, а Толя так и остался почти прежним.
Ко времени окончания школы отец Толи ушел в новую семью, возможно конфликт назревал давно. Его мама была женщиной со странностями. Толя, как и прежде любил при случае подшутить, но иногда выглядел очень потерянным. С отцом сохранил хорошие отношения и ходил к нему теперь в гости. В отличие от большинства родителей, Толина мать совершенно не вмешивалась в жизнь сына, она была скульптором и часто ночевала у себя в мастерской. Мы у Толи чувствовали себя совершенно свободно, и, поступив в институт, продолжали у него собираться.
Нашим гулянкам пришел конец, когда из–за низкой рождаемости в первые послевоенные годы, ряды Советской Армии было решено пополнить учащимися вузов, не имеющих военных кафедр. Участь наших мальчиков облегчило умение рисовать. Студенты художественного института отбывали службу в Красных уголках и Ленинских комнатах, украшая их наглядной агитацией. Забирать ребят начали к концу первого курса.
Нужно отметить, что в отличие от миллионов советских студентов, занимающихся на практиках сбором сельхозпродукции, нашим заданием были живописные студии на пленэре. Для этого у института была база в окрестностях Канева, где проходили практику окончившие первый курс. Длинное, одноэтажное строение, в котором мы жили, стояло на вершине одного из покрытых лесом холмов над Днепром.
Толя приехал утром в середине июля. По требованию военкомата он перенес несложную операцию, после которой был признан годным к службе в армии. Успешно прошедшую операцию начали обмывать еще до обеда и продолжили в обед, после которого, по расписанию, у нас была вечерняя постановка. Студентам позировала немолодая женщина из местных, одетая в украинский народный костюм. Она сидела на стуле, посреди лужайки перед домом, освещенная солнцем. Преподаватели наши появлялись не часто, но мы со Светкой, боясь репрессий, с огромной неохотой покинули компанию и потащились со своими этюдниками на лужайку. Стоя на солнце, мы мучили наши холсты и себя, а из окна доносились Толины веселые возгласы и смех.
Уже вечерело, когда он предложил мне прогуляться. Мы поднялись на соседний холм, и, сидя на вершине, любовались рекой, пили вино, целовались. Толя хотел и просил большего. Я не могла согласиться. Мои теплые и нежные чувства к нему никак не предполагали интима. Толя в своей ярко – желтой футболке с кудрявой шапкой черных волос выглядел мальчишкой из пионерского лагеря. К растлению малолетних я была не готова. Мне очень не хотелось его обижать, но я не могла…
В высокой траве желтели цветы зверобоя, Толя лежал навзничь и смотрел в темнеющее безоблачное небо, а из черных, с почти голубыми белками глаз по скулам катились слезы.
Его забрали в армию еще до начала занятий. Толя на адрес института прислал мне несколько писем. Наверно, на какое-то из них я не удосужилась ответить, и переписка оборвалась. В то время я уже была поглощена романом с мужчиной на несколько лет старше меня, - куда там до переписки с солдатами - одноклассниками.
Ко времени возвращения наших мальчиков из армии я уже была замужем и заканчивала институт. Закадычная подруга Света уже жила с родителями в Москве. Она перевелась на искусствоведческий факультет МГУ и осенью приехала в Киев за какими-то документами. Мы хорошо приложились у нас на даче, и с бидончиком домашнего вина двинулись к Толе в гости. Но к нашему огромному разочарованию - не застали дома.
После его возвращения из армии наши встречи были очень редкими и случайными. Я знала, что он женился на сокурснице, дочери завкафедрой рисунка.
Мы все уже разменяли свой тридцатник, когда я встретилась с Толей у Леси, дальней родственницы, жившей в соседнем с родительским доме. Она вместе со мной училась в художественной школе, только тремя классами младше. В юности мы были очень дружны, но к тому времени виделись редко. Наши же мамы продолжали активно общаться. Было лето, родители вместе с моим сыном Женей уехали отдыхать, а моей обязанностью было обеспечивать продуктами оставшуюся в городе бабушку. Было не поздно, муж еще был на работе, вот меня и занесло к Леське. Она жила с родителями и мужем в огромной комуналке, бывшей когда-то роскошной квартирой с вычурными лепными потолками. Дом, был построен на рубеже веков. О былом великолепии говорили и выщербленный мрамор парадной лестницы, и чугунное кружево балконов.
Леся училась во Львове, там и повстречала своего будущего мужа. Ему было хорошо за тридцать. Не имея определенных занятий, он представлялся поэтом. Его звали Янош, он был венгром из Закарпатья, и стихи писал на родном языке. Как и положено выдающемуся поэту, Янош обладал немерянными амбициями и с алкоголем был на «ты». Нельзя сказать, что мой муж для моих родителей был желанным зятем, но Леся побила все рекорды. Рядом с Янушем Коля выглядел образцовым мальчиком из детского садика.
Гостей молодая семья принимала в кладовке. Висящая с теряющегося в полумраке потолка лампочка освещала узкое помещение. Ее длинный провод был обвит покрытой мушиными трупами липучкой. Почти половину пространства занимал огромный, старающийся дотянуться до потолка буфет, помнящий, как и дом, куда лучшие времена. Все свободное от буфета пространство занимали гости примостившиеся, где и как попало. Сизые клубы табачного дыма лениво ползли к узкому окошку под потолком, распахнутому в летнюю ночь. В гуще присутствующих я увидела Толю. Когда все было выпито, и народ стал расходиться, мы вышли вместе. Дойдя до дома моих родителей, сели на скамейку покурить. Мы долго болтали, Толя обняв за плечи, положил голову на мое плечо и тыкался, как пудель, своими кудрями мне в щеку. Он жаловался на изменявшую ему жену, я же ссылаясь на собственный опыт, советовала не придавать этому большого значения. Это была наша последняя встреча.
Примерно через месяц Толя покончил с собой, в ночь на 22 июня. Он повесился в своей комнате, на ремне, прицепленном к оконной раме. Из петли его вынул Янош. Оказалось, у него с Толей был договор уйти из жизни вдвоем в назначенный день. Причина одна – неверность жен. Не знаю, давала ли Леся поводы к ревности, но как–то вечером Коля видел пьяного Яноша, орущего на всю улицу: «Кто еще не спал с моей женой?!!» В тот последний для Толи вечер его видели на Крещатике. Он хотел с кем-нибудь поговорить по душам, но так получилось, что всем знакомым было не до него. Ну а Януш успел к концу дня напиться до беспамятства, и когда Толя звонил, теща не могла его добудиться. Продрав глаза только к шести утра и узнав, что последний раз Толя звонил в два часа ночи, Янош рванул к нему домой. Было уже поздно, Толя сдержал слово. В соседней комнате спала ни о чем не подозревавшая мать.
Когда по Толиному гробу застучали первые комья земли, на кладбище появился пьяный в дрызг Януш. Он полез здороваться со всеми за руку, и мне до сих пор стыдно перед собой, что пусть не плюнуть в рожу, но не подать свою руку я так и не смогла. После того как помянули Толю у него в доме, все, кто был из нашего класса, поехали к Богдану. Дом его родителей стоял в глубине сада украшенного скульптурами его отца. Длинный, посеревший от времени дощатый стол стоял под старыми яблонями. В его углублениях и траве еще сохранились островки потемневших лепестков.
Поминальные тосты, сожаления и воспоминания собравшихся об ушедшем постепенно перешли в обычный гам застолья. В наступающих сумерках ко мне подсел Вовка Миненко. После нашего бурного и короткого романа, закончившегося ссорой, прошло пять лет. С тех пор мы виделись только мельком. В его тихом, с низкими нотами голосе было столько тепла. Немного поговорив о пустяках, он предложил мне посмотреть на его новую мастерскую. Я, сдерживая визгливую радость, изобразила недолгое раздумье, после чего вяло согласилась. Как-то за гранью сознания остался ждавший дома муж. Жизнь продолжалась, только уже без Толи.
|
